Программа его выступления явно делилась пополам: первая часть - зарубежная (Соната Клементи фа-диез минор и "По прочтении Данте" Листа), вторая - русская (Скрябин 3 поэмы соч.52, соч. 69 плюс 3 этюда соч. 65 и Вторая соната Мясковского фа-диез минор). Особенность Дмитрия Людкова - его пристрастие к крупным риторическим жестам, которые независимо от авторства и культурной идентификации произведений предлагались слушателям щедрыми, к сожалению, весьма невыверенными порциями. Временное устранение силовой подачи наступило в скрябиновской части программы, где внезапно и весьма неожиданно Скрябин обозначился как бы сквозь оптику негромких и элегантных гармоний Оскара Питерсона. В целом же выступление Дмитрия Людкова произвело эффект чересчур неэкономного расходования динамического максимума, что само по себе можно счесть показателем неотбалансированной пока фортепианной манеры.

Инга Казанцева (№ 14) приехала из Франции. В прошлом обучалась в классе Бэлы Альтерман в Нижегородской консерватории. Впоследствии - студентка Высшей школы музыки Детмольда. Программу Инги Казанцевой можно назвать своего рода "заявкой", Редко исполняемая и очень опасная в комбинировании с чем бы то ни было Соната Бетховена №28, Сложнейший (и еще более неисполняемый) Концерт без оркестра фа-минор Роберта Шумана, "Ночные призраки" Равеля.

Первый номер Казанцевой убедил довольно рискованной и не часто встречающейся попыткой мелодизировать принципиально немелодичного (на этой стадии творчества тем более) венского классика. Покоряла уверенность пианистки в правильности избранного ею хода. От этого Бетховен предстал не замыкающим ряд венских классиков, а предтечей взвинченных состояний эпохи зрелого романтизма. Того же Шумана, чей Концерт без оркестра - сложнейшее произведение, требующее звукового атлетизма не менее, чем скрупулезного распутывания фактурных хитростей, - Инга Казанцева взяла решительной атакой, не расслабляясь, а даже (вопреки расходованию сил и эмоций) подпитываясь энергией.предпринятого ею "забега".

Отличная структурщица и отважная пианистка завершила свое выступление "Ночными призраками" Равеля, показавшими ее мелодизм и женственность вкупе с аналитичностью ума в самом выгодном свете.

Закрывал вечерний (так и просится слово "концерт") процесс слушаний маститый, именитый и дивно трогательный в конкурсном волнении 58-летний мэтр Университета искусств в Токио - Вадим Сахаров. Сам факт его приезда на конкурс Рихтера, конечно, манифестален. Причем для конкурса даже в большей мере, нежели для пианиста. Однако, выступление маэстро все расставило по местам.

В программе - до-минорная Фантазия Моцарта, "Крейслериана" Шумана, два Дебюсси ("Колокола сквозь листву из цикла "Образы" и "Фейерверк" из цикла прелюдий) и два Шопена (Баллада№1 и Этюд фа-минор).

Мало кто отважился бы (даже на конкурсе им. Рихтера) заявлять в первом туре сразу 6 произведений. И совсем никто не решился бы в конкурсном контексте позволить себе предложение поразмышлять не только о пианистах и музыке, но о пианизме как способе культурного наблюдения жизни. Сахаров сделал это.

Его Моцарт был прост, мудр и интеллигентен. Без красивостей, зато с конкретикой прямо здесь и сейчас происходящего диалога. Причем двойного диалога: Моцарт-Сахаров и Сахаров-публика.

"Крейслериана" оперировала категориями, далекими от внимания к точности воспроизводимых нот, ибо речь зашла о точности схватываемых и тут же отпускаемых на свободу душевных состояний. Пьесы Дебюсси ошеломили темповым и звуковым колдовством в сочетании с очень праздничным в своей природе настроением. Шопеновские же вещи прозвучали эпилогом.

К чему?
А к тому, что факт сольного выхода Вадима Сахарова с большой программой на сцену Большого зала московской консерватории все-таки состоялся.

Можно извлекать из этого факта урок расходования физической силы в мере, требуемой душевной искренностью исполнителя.

Можно рассматривать в нем действие гетевской категории "избирательного сродства": слушайте да услышите.

Можно соглашаться (или не соглашаться) с декларируемым поиском гармонии между прагматикой конкретного движения (ну не бывает в 58 лет пианистов-атлетов! ну притупляется виртуозность, как уходит голос у певцов!) и острым (с годами все более и более) чувством музыки.

Нельзя отрицать лишь того, что нам разлепили мозги, промыли уши и открыли глаза.

Пианист с многолетним опытом и, видимо, великолепный педагог - маэстро Сахаров преподнес свое существовавние в музыке не музейной и не актуальной категорией. Он сознался в самом замечательном, на что способен педагог, - в своей убежденности в ценностях "вечного студенчества". Созерцатель внимательный и искренний, он доказал, что фортепиано может быть инструментом пристального и бесконечно завораживающего наблюдения культуры. В каком то случае это культура звука, в другом - культура образа, в третьем - образ культуры. Да мало ли что еще. Главное, что это поиск смысла в самом процессе разгадывания-рассматривания, и, если повезет, в радости узнавания нового. А это очень по-рихтеровски.

Елена ЧЕРЕМНЫХ

Вернуться к оглавлению отчетов